id.page

Hormuz: Iran working with Oman

ID.PAGE — Sat, 23 May 2026 21:31:52 +0000

That’s why this missile is getting global attention.

ID.PAGE — Sat, 23 May 2026 21:13:51 +0000

the year is 1977 and donna summer is performing her hit ‘love to love you baby’ in italy

Andrey Matuzov — Mon, 18 May 2026 19:17:19 +0000

Иран пригрозил ответом на любое нападение

ID.PAGE — Mon, 18 May 2026 16:25:15 +0000

Интересная тема, поднятая Доктором Карагановым:"Нормализации самой идеи ядерной войны. Вывод ее из зоны табу"

Andrey Matuzov — Sat, 16 May 2026 18:28:32 +0000

Касается каждого.

Главный вопрос: кому и зачем сегодня нужно постепенно превращать саму идею ядерной войны из абсолютного табу в “обсуждаемый сценарий”?
Профессор Караганов исходит из того, что страх применения ядерного оружия или даже реальное ограниченное его применение автоматически приведёт к деэскалации. Но может ли демонстративное повышение ставок давать противоположный эффект: цепную реакцию и неконтролируемую эскалацию?

Есть ли в этом необходимость в текущих геополитических условиях? Или мы наблюдаем более крупный процесс, где разные силы постепенно готовят мир к новой нормальности?

А вам как кажется: кому реально выгодна такая инициатива? И что она может принести? Реальна ли выгода в обострении риторики?

Или может существует трансграничная "NUKE PARTY" у которой свои цели?

https://globalaffairs.ru/articles/kak-pobedit-karaganov/?fbclid=IwVERFWARsFzRleHRuA2FlbQIxMQBzcnRjBmFwcF9pZAo2NjI4NTY4Mzc5AAEeKF14eCctFwof71aus6XoArPhSHi_Ud_9afMnx-Blhuz3gmQbqnW1XtKqe5s_aem_RZTxOWY3XCTOZaTdnqZ1Zg

ОАЭ тайно вступил в войну против Ирана и КСИР нанес ответный удар.

Sergey Popov — Fri, 15 May 2026 14:44:06 +0000

Тайная война вышла из тени.

На протяжении многих лет ОАЭ, сохраняя образ нейтрального посредника, наносили скрытые удары по Ирану - согласно данным WSJ со ссылкой на источники в разведке. Пока внимание мира было сосредоточено на Израиле, именно Эмираты действовали в тени. Теперь КСИР нанёс ответный удар, и эскалация вышла на новый уровень.

Одной из целей Эмиратов стал НПЗ на иранском острове Лаван.

После атаки вспыхнул крупный пожар. Спутниковые снимки подтверждают: мощности выведены из строя на месяцы. Лаван обеспечивал до 120 000 баррелей топлива в сутки. Удар пришёлся по одному из ключевых узлов теневого экспорта Ирана. При этом в Эмиратах продолжали улыбаться перед камерами.

Иран промолчал ровно столько, сколько потребовалось для подготовки.

Затем последовал массированный удар ракетами и дронами по объектам в ОАЭ и Кувейте. Системы ПВО перехватили около 60% целей. Остальные достигли объектов поражения. Спутники зафиксировали как минимум три крупных пожара. Потери засекречены, однако нефть Brent уже поднялась до $94 за баррель.

Официально Эмираты своё участие отрицают.

Однако WSJ называет конкретные имена: операцией, по данным издания, руководил генерал-майор Саид аль-Румайти, глава разведки ОАЭ. Удар по Лавану якобы наносился южноафриканскими дронами-камикадзе. В Вашингтоне заявили, что «не были предупреждены». В Тегеране, судя по всему, считают иначе.

Главный вопрос: станет ли Кувейт новой ареной войны?

Иран нанёс удар и по его территории - был ли это случайный эпизод или сигнал всем малым монархиям региона? Если союзники США готовы действовать против Ирана негласно, что помешает им перейти к ударам по ядерным объектам в Натанзе? Верите ли вы в нейтралитет Эмиратов - или это лишь прикрытие для подготовки большой войны?

НЕ ПОНИМАЯ ТРАМПА СКРОМНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Andy Gopnik — Fri, 15 May 2026 14:22:17 +0000

30. АПРЕЛЬ 2026 ГОДА

СООБЩЕНИЕ ОТ:

Профессор Доктор Юрген Хауслер

Профессор Доктор Юрген Хауслер является почетным профессором стратегических корпоративных коммуникаций в Лейпцигском университете. До выхода на пенсию в 2015 году он был председателем Interbrand Central and Eastern Europe и консультировал компании и организации по всему миру по вопросам развития брендов. Как социолог, он работал в Институте Макса Планка по изучению обществ в Кельне, среди других мест.

Контакт: juergenghaeusler@gmail.com

Все пытаются понять Дональда Трампа. И это не только увлекательно. Это уже целая бизнес-модель. Эксперты объясняют, комментаторы добавляют контекст, бренд-стратеги рассуждают о «нарративах». Возникает комфортная дискурсивная среда, в которой даже абсурд всё ещё воспринимается как нечто «сложное». Панельные дискуссии, подкасты, аналитика - целая инфраструктура интерпретации, существование которой зависит от того, чтобы всё оставалось интерпретируемым.

Возможно, именно в этом и заключается проблема: нечто принимается за сложность, хотя на самом деле оно просто громкое. А громкость ошибочно воспринимается как глубина, потому что её можно измерить. Клики, охваты, резонанс - сигналы, которые выглядят как смысл, но вовсе не обязаны им быть.

Само понятие «понимания» предполагает, что язык что-то означает. Что у высказываний есть содержание. Что противоречия можно разрешить. Когда-то это было основой эпохи Просвещения - и, кстати, основой брендинга. Бренды обещают смысл. Или, по крайней мере, симуляцию смысла. Они говорят: вот кто мы. И надеются, что никто не станет присматриваться слишком внимательно. Они работают через уплотнение, отбор, иллюзию согласованности. Они заявляют о целостности - и существуют благодаря тому, что её редко проверяют.

В этом смысле Трамп - не отклонение. Он - эскалация. Бренд, который просто убрал обходной путь через смысл. Не потому, что ему нечего сказать, а потому, что он может позволить себе говорить всё. Одновременно. Без иерархии, без коррекции, без памяти. Поток высказываний, который не нуждается в последовательности. Превосходные степени, повторы, разрывы. Оглушительный шум, сглаживающий любые различия. Не информация, а насыщенность.

«Великолепно. Больше. Лучшее из всего, что кто-либо когда-либо видел».

Это не сообщение. Это акустическая петля с логотипом. Сигнал, который не столько сообщает, сколько маркирует: я здесь. Узнаваемость заменяет смысл. Частота заменяет аргумент.

И именно здесь индустрии становится не по себе. Потому что любой, кто всю жизнь занимался моделированием смысла, формулировал ценности бренда, дистиллировал «purpose», вдруг слышит нечто пугающе знакомое - только без декоративной упаковки. Механизм тот же самый. Исчезла лишь претензия.

Кабаре Вольтер в Цюрихе передаёт привет. Хьюго Болль и Тристан Тцара показали, как язык можно повторять и разбирать до тех пор, пока он не перестанет нести смысл. Тогда это был скандал. Сегодня - технология кампании.

Разница в том, что дадаизм понимал: он производит бессмыслицу. Брендинг же всё ещё склонен считать, что производит смысл. Или, по крайней мере, вынужден в это верить - по профессиональной необходимости. Без этой веры всё здание начинает дрожать.

Трампу эта вера больше не нужна. Его «бренд» работает и без неё - возможно, именно поэтому. Он неуязвим для противоречий, потому что не претендует на последовательность. Он пластичен, потому что ничему не обязан. Вы узнаёте его сразу. Всегда. Везде. И этого достаточно.

Всё остальное - анализы, объяснения, возмущение - лишь вторичный шум. Интеллектуальное эхо системы, которая больше не зависит от согласованности. Эхо, усиливающее само себя, потому что каждое объяснение порождает следующее.

И именно здесь понимание превращается в фарс. Потому что любой, кто отчаянно ищет смысл, в итоге его создаст. Если понадобится - синтетически, как бренд-платформу из стратегического воркшопа. Вы знаете эти упражнения: сжать, заострить, зарядить. Смысл по запросу.

Трудно не заметить иронию: сложные попытки объяснить Трампа зачастую оказываются гораздо более замысловатыми, чем сам объект объяснения. И, возможно, стоит допустить неприятную мысль: не Трамп ускользает от понимания. Это мы цепляемся за саму концепцию понимания, которая давно превратилась в профессиональную деформацию. За концепцию, предполагающую, что за каждым знаком обязательно скрывается смысл. И не допускающую возможности, что за ним может не быть ничего - кроме повторения.

Десятилетиями брендинг был занят извлечением смысла из любого сигнала. Теперь он столкнулся с сигналом, который подрывает саму способность извлекать смысл. И отвечает единственным известным ему способом: производит ещё больше смысла. Больше фреймворков, больше моделей, больше новых терминов для старой проблемы. С надеждой, что и это удастся упаковать.

Дадаисты бы смеялись.

Бренд-стратеги пишут позиционные документы.

А Трамп? Он просто повторяет себя.

Скромное предложение таково: индустрии пора сделать следующий шаг. Перестать искать смысл - и научиться профессионально работать с его отсутствием. Семинары, на которых ничего не говорится - но последовательно. Нарративы, противоречащие друг другу, но сохраняющие узнаваемость. Purpose-заявления, уклоняющиеся от любой проверки, но звучащие убедительно. Новая дисциплина: стратегическая бессмысленность. Сертифицируемая. Масштабируемая. Совместимая с рынком.

Преимущество очевидно: разочарование становится невозможным.

А клиенты? Они наконец получают то, чего всегда хотели: бренд, который ничего не обещает - и поэтому способен обещать

https://tbobm.com/en/7317/not-understanding-trump/

Камертон. Художественный фильм про школу (1979)

Andrey Matuzov — Thu, 14 May 2026 20:28:08 +0000

CHINA AS A CIVILIZATION OF THE FUTURE: WHY THE OLD CONTAINERS OF KNOWLEDGE NO LONGER WORK

ND Matthews — Thu, 14 May 2026 05:11:30 +0000

The central mistake of the modern world is that it continues to argue about the future in the language of the past. Nations attempt to prove their rights to territories through ancient texts. Religions present archival claims against one another. States transform myths of origin into legal arguments. Political elites take knowledge produced through millennia of collective civilizational labor and package it into narrow containers: nation, faith, blood, land, historical trauma, exclusive mission.

But knowledge never belonged to a single group. It emerged at the borders: between tribes, cities, markets, temples, empires, caravan routes, wars, and translations. Mathematics was not “Egyptian” or “Babylonian” in the modern national sense. Law was not the property of one people. The flood myth, the image of the king, the idea of measure, purification rituals, the calendar, writing, the temple, the book, the city, the state - all of these were produced by civilization as a vast human machine and later appropriated by separate groups as their “primordial” inheritance.

This is precisely why the modern world is trapped. It has accumulated the knowledge of the future, yet continues to package it inside the containers of the past.

Against this background, the Chinese model appears fundamentally different. Not because China is free from myth, ideology, or historical narrative. Of course it is not. China actively uses the memory of civilizational continuity, national rejuvenation, and the “Chinese path to modernization.” In official documents, Beijing openly speaks about its own model of modernization and a “community with a shared future for mankind” as a global framework. (mfa.gov.cn)

But the crucial difference lies elsewhere: the Chinese model is oriented less toward the past and more toward the future. It does not attempt to justify its right to the future solely through ancient texts. It builds the future through production, infrastructure, technology, education, industrial discipline, and long-term state memory.

Western, Middle Eastern, and many post-imperial models are often engaged in disputes over who owns the past. China more often asks a different question: who will control the next technological cycle?

This is where its strength lies.

The Chinese model does not abolish history. It functionalizes it. The past does not become a dead cadastral archive. It becomes raw material for strategy. China does not simply tell the world: “we are ancient, therefore we have rights.” It says something different: “we are ancient, therefore we know how to think in long cycles.” This is an entirely different type of claim.

Ancient civilizations often stored knowledge in the temple. Later in the book. Then in the canon. Then in the nation. Then in ideology. Today, knowledge is increasingly stored in supply chains, laboratories, platforms, algorithms, infrastructure, standards, logistics corridors. China may have been one of the first states of this scale to understand that the new temple of civilization is no longer the temple itself, nor even parliament. It is the factory, the data center, the university, the port, the laboratory, the energy grid, the satellite system, and artificial intelligence.

This is why China emphasizes “new quality productive forces” - the official term describing the transition from old growth models toward technologically saturated productivity, future industries, AI, robotics, biotechnology, quantum technologies, 6G, and intelligent manufacturing. This direction is explicitly embedded in China’s strategic plans for 2025-2030 and in official documents on scientific and technological self-reliance. (english.www.gov.cn)

This is the new packaging of knowledge.

Not: “we inherited an ancient text, therefore the land is ours.”
But rather: “we are building the infrastructure of the future, therefore the future will belong to us.”

Of course, the Chinese model is not perfect. It is rigid, centralized, disciplinary, and state-managed. It also produces its own canon. It also creates its own ideological framework. But the difference is that it resembles less an attempt to hold the world through sacred ownership of the past and more an attempt to occupy the future through the organization of knowledge.

In old geopolitical containers, knowledge becomes a right of exclusion. In the Chinese model, it more often becomes a program of development.

This is the essential distinction.

Much of the world still lives inside a conflict of containers. One container says: this is our land because it is written in our book. Another says: this is our history because our ancestors lived here. A third says: this is our sphere of influence because our empire once ruled here. A fourth says: this is our civilizational mission because we bring democracy, faith, order, or security.

The Chinese model responds more coldly: the future belongs to those capable of producing it.

That is why China is oriented toward the future while many others continue fighting for a monopoly over the past.

In the twenty-first century, knowledge can no longer be contained within archaic containers. It is too mixed, too technological, too networked. It does not belong to a single religion, a single people, a single language, or a single empire. But it can be organized. It can be scaled. It can be transformed into infrastructure.

And in this sense China appears closer to the future than many civilizations that consider themselves more “free” or more “modern.”

Because the freedom of the future is not the freedom to endlessly argue about the past. It is the capacity to create a new container for knowledge that does not suffocate development.

The old formula of power sounded like this: whoever controls the temple controls meaning.
Later: whoever controls the book controls truth.
Then: whoever controls the nation controls history.
Today: whoever controls the infrastructure of knowledge controls the future.

China understood this.

And this is why its model can be described as more tolerant toward the future - not in a liberal sense, but in a civilizational one. It allows for the possibility that the future does not have to remain a continuation of old sacred disputes. It can be reconstructed anew: through technology, production, education, planning, and long-term horizons.

The main weakness of the old world is that it continues to confuse memory with ownership. The main strength of the Chinese approach is that it transforms memory not into a cadastral claim, but into a discipline of time.

And perhaps this is now the defining distinction between civilizations: some continue trying to prove who owned the past. Others are beginning to decide who will assemble the future.

Trade disputes, Taiwan and Iran war: Can US and China reach a consensus?

Nelson Wong — Thu, 14 May 2026 04:24:18 +0000

As US President Donald Trump prepares to touch down in China for his first visit to the country since the start of his second term, the world is once again watching the uneasy dance between the world’s two largest economies.

On the surface, the agenda reads like a standard superpower summit: trade, technology, geopolitics and regional security. But beneath the polished schedule lies a striking paradox - one that would have seemed unthinkable only a decade ago.

Today, it is China, not the United States, that appears to be carrying the torch for free trade and multilateral cooperation. Meanwhile, Washington - long the global champion of open markets - finds itself entangled in protectionist instincts, trade wars of its own making, and a painful geopolitical quagmire in the Middle East.

When Trump and his team meet their Chinese counterparts this time, the contrasts will be impossible to ignore.

Economically, the White House is expected to press Beijing on two fronts: firstly, to relax export controls on critical rare earth products - materials essential to American manufacturers, particularly those supplying the military-industrial complex - and secondly, to buy more American agricultural goods.

New MEE newsletter: Jerusalem Dispatch

Sign up to get the latest insights and analysis on Israel-Palestine, alongside Turkey Unpacked and other MEE newsletters

Rare earth minerals are no ordinary commodity. They power precision-guided missiles, fighter jet avionics, and drone technologies. For years, China’s dominance over rare earth supply chains has been a source of quiet anxiety in Washington.

Now, as US manufacturers scramble to secure their supply chains, Trump finds himself asking China for help - an awkward role reversal for a country that once prided itself on technological self-sufficiency.

Differing expectations

On agriculture, the hope is that China will once again purchase American soybeans, corn and pork in large volumes. That, too, is a familiar script from earlier trade talks. But the unstated irony is clear: the US wants China to open its market, while keeping its own relatively closed to Chinese investments and goods through high tariffs and a protectionist tax regime.

China, for its part, will likely arrive with a very different set of expectations. It wants the US to create a fairer, more reasonable tax environment for Chinese goods, and to welcome Chinese investments without the kind of political scrutiny that has led to blocked deals in recent years. In other words, China is asking the US to live up to the free trade ideals that Washington itself once championed.

Is it not paradoxical that the country lecturing others about open markets today is the same one that has built walls - both literal and figurative - against foreign competition? When it comes to trade, the roles have almost completely reversed.

Why Washington's global dominance is hanging by a thread

On the geopolitical front, the differences are even starker. According to reports and analysts, Trump is likely to ask China to use its influence with Iran to help broker an end to the military conflict between Tehran and the US-Israelicoalition - a conflict initiated by the latter.

Trump’s urgency is understandable. The Iran war has become a draining liability, and with midterm elections looming at home, the White House needs a quick exit strategy.

Voters are weary of endless foreign entanglements. The defence industry may be profiting, but American families are not. To have any hope in the midterms, Trump needs to show that he can end a war, not just start one.

China’s position, however, is rooted in a different philosophy. For decades, Beijing has consistently advocated for world peace based on coexistence and development for all nations on equal terms, without any single country exercising hegemonic control. That principle is enshrined in China’s foreign policy, from the Five Principles of Peaceful Coexistence to its more recent Global Security Initiative.

Importantly, China also understands and appreciates that nations have different systems, histories and aspirations. That is why Beijing does not impose preconditions when dealing with other countries, including Iran. This non-interventionist approach has earned China a degree of trust in Tehran that Washington cannot match. Whether that trust can be leveraged to end a war, however, is a different question.

China may be willing to facilitate dialogue, but it will not do so as a junior partner following US orders. Any Chinese role in de-escalating the Iran crisis will be on China’s own terms - not as a favour to the White House, but as part of a broader vision for global stability.

Emerging global order

No discussion of US-China relations is complete without addressing Taiwan. It is expected that the upcoming summit will touch upon this most sensitive of issues. The question is whether there will be any joint consensus - or more precisely, whether the US leadership will openly pronounce its disapproval of separatist activities on the island.

Washington has long maintained a policy of strategic ambiguity. But ambiguity is a luxury when the situation on the ground is becoming less ambiguous by the day. Certain forces in Taiwan have grown increasingly emboldened, encouraged by congressional visits, arms salesand symbolic gestures from the US side.

China’s position is clear: Taiwan is an inalienable part of China, and separatist activities of any kind are unacceptable. What Beijing would like to hear from Trump is a clear, unequivocal statement that the US does not support Taiwan independence and disapproves of any separatist activities on the island.

Whether Trump is willing to go that far remains to be seen. Known for not being a traditional foreign policy hawk, Trump has shown a willingness to surprise his own advisers. But any concession on Taiwan would face immediate blowback from Congress and the defence establishment, making it a politically costly move ahead of the November midterms.

Perhaps the most profound observation to emerge from the current state of US-China relations is the quiet death of US hegemony - not because China has replaced it, but because the very concept of a single hegemonic power no longer fits the reality of a multipolar world.

China does not seek to dominate the global order. It seeks to participate in it, to reshape it incrementally, and to ensure that no single country can impose its will on others. That is why China pushes for regional free trade agreements, while the US retreats behind tariffs and sanctions.

If Trump wants China's help on rare earths, agriculture and Iran, he will have to offer something in return

This is not a moral argument. It is a practical one. When the US abandons free trade, it creates a vacuum that other nations - including China - are eager to fill.

Trump’s visit to China is unlikely to resolve all these contradictions. Trade disputes will not disappear after one meeting. The Iran war will not end with a single phone call. And Taiwan will remain a dangerous flashpoint for years to come.

But the summit does offer an opportunity for clarity. It forces both sides to confront a new reality: the old order, with the US as the undisputed leader and China as a junior partner, is gone. What is emerging is something messier, more competitive, and yet - paradoxically - more open to dialogue.

If Trump wants China’s help on rare earths, agriculture and Iran, he will have to offer something in return. If China wants fairer treatment for its investments and goods, it will have to continue making the case that free trade benefits everyone, not just Beijing.

And if the world is lucky, the two leaders might even agree on one thing: that no nation, however powerful, can build a stable future on the ruins of cooperation.

The views expressed in this article belong to the author and do not necessarily reflect the editorial policy of Middle East Eye.

Nelson Wong is president of the Shanghai Centre for RimPac Strategic and International Studies, a non-profit and non-governmental research institution based in Shanghai, China, and an active member of the Valdai Discussion Club, a Moscow-based think-tank. Wong runs a global business and investment consultancy, ACN Worldwide, and is an independent director and audit committee chairman for two public companies listed on Nasdaq.